Чтение онлайн

— Реатур решит, что с тобой сделать, — отчеканил Тернат. — Смею предположить, что он позволит тебе вернуться домой, после того как твой старший из старших заплатит нам хороший выкуп, такой, чтобы мог служить вам напоминанием — с кланом Реатура шутки плохи.

Дордал снова пожелтел от гнева, но на этот раз сдержать свои чувства был, похоже, не в состоянии.

— Мой старший! — возопил он. — Гревил не даст за меня и куска сушеного мяса! Как только он завладеет моими сокровищами и самками, то сразу забудет о моем существовании. Хапуга!

Тернат слегка качнул глазными стеблями: он пару раз встречался с сыном Дордала и остался о нем похожего мнения. Впрочем, Гревил вполне достоин своего папаши. Тернат почти не сомневался, что Дордал тоже не бросился бы выручать своего старшего из старших, угоди тот в плен.

— Думаю, Реатур что-нибудь придумает, — сказал он. — Если Гревил и в самом деле не проявит уважения и повиновения, которых заслуживает отец клана, тогда Реатур, возможно, пошлет на север новый отряд и поможет тебе вернуть свое владение… после того, как мы утихомирим скармеров, конечно.

— Да испражниться мне на ваших скармеров с высокой горы, — проскулил Дордал. — А если я верну свое владение с помощью самцов Реатура, то окажусь вечным его должником.

— Понятное дело, — с удовольствием констатировал Тернат. — Тебе следовало призадуматься об этом до того, как ты решил угнать наших масси. А сейчас собирайся. Совершим путешествие во дворец отца моего клана.

Дордал обиженно отвернул от Терната все свои глазные стебли, но старшего из старших это совершенно не задело. Поняв, что говорить с северянином больше не о чем, он пошел прочь. Дордал хотел сказать еще что-то, но передумал, сообразив, что слушать его больше некому.

А Тернат уже кричал на своих воинов, приказывая им построиться так, чтобы они могли конвоировать пленников и возвращенный скот и не растерять по дороге половину тех или других. Заодно он размышлял о неблагодарном отпрыске Дордала, Гренвиле, которому ничего не стоило при первой же возможности отнять у отца и имущество, и самок.

«Мое время еще придет, — сказал себе Тернат. — Незачем торопить события».

— Сомневаюсь, что сейчас на «Циолковском» кипит работа, во всяком случае та работа, что требует значительных умственных усилий, если только Юра в данный момент не читает Кате что-нибудь из своих лучших стихов, — с ленцой проговорил Руставели, откинувшись на спинку стула. Полчаса назад он отвез Катю на корабль.

Толмасов с неприязнью посмотрел на грузина.

— Здесь мы тоже от избытка работы не стонем, — мрачно заметил он.

— Вы, мой друг, слишком серьезны. Заметьте, я говорю вам об этом, по меньшей мере, в сотый раз.

— По меньшей мере, — согласился Толмасов. Руставели фыркнул.

— Но это не означает, что товарищ полковник не прав, Шота Михайлович, — вставил Брюсов, как всегда абсолютно непробиваемый по отношению к шуточкам биолога.

Толмасова мучило вынужденное безделье. Он привык осознавать свою значимость для всей миссии «Минерва» и теперь не находил себе места, чувствуя, что теряет ее остатки.

И все из-за этого чертова недоумка Лопатина!

«Афина» обкладывала матом Вашингтон и, как бы между прочим, Толмасова; Вашингтон материл Москву; а Москва по два раза на дню посылала по матушке того же Толмасова. Так что полковнику доставалось со всех сторон, а сам он не мог сделать втык даже Лопатину, потому что тот до сих пор не удосужился выйти на связь.

Попросить Хогрэма, чтобы тот послал весточку через каньон, тоже не представлялось возможным. Во-первых, местный хозяин владения и сам не имел возможности связаться со своей армией — перебраться через Каньон Йотун было для аборигенов столь же сложным делом, как «Афине» и «Циолковскому» слетать на Минерву.

Во-вторых, все проблемы между «человеками» Хогрэму что шли, что ехали. После радиосеанса с хозяином владения омало ему пришлось признать, что существуют пришельцы, с которыми он не знаком. Но в то, что где-то есть целая планета человеков, готовых вцепиться друг другу в глотки только потому, что один из них, проклятый Лопатин, спятил, старый скармер не поверил. Да и сам Толмасов не поверил бы, будь он Хогрэмом.

В принципе, экипаж «Циолковского» продолжал делать кое-какую работу — Брюсов проводил сравнительный анализ сельского и городского диалектов минервитянского языка, Руставели изучал многочисленных представителей местной фауны, Ворошилов и Катя ставили какие-то биохимические опыты, — но все это казалось сейчас Толмасову делом второстепенным.

— Ворошилова, кстати, ничуть не беспокоит молчание Лопатина, — напомнил полковнику Руставели.

— Тогда почему он прервал межкорабельную связь, когда ты вызывал американцев? — спросил Толмасов и сам же ответил: — Потому, полагаю, что его голова покатилась бы с плеч, если бы в «конторе»… — полковнику показалось, что он подыскал самую подходящую замену неприятной на слух аббревиатуре КГБ, — решили, что он ничего не предпринял, перехватив твой разговор.

— Думаю, есть и другие причины, — медленно проговорил Руставели. Медленно и, к некоторому удивлению Толмасова, вполне серьезно. — Юра возмущался, что Лопатин скопировал его стихи, посвященные Кате, и ввел их в свой секретный файл. В качестве улик, только для чего — не понял ни он, ни я.

— Я возненавидел бы любого, кто проделал бы такое по отношению ко мне, — заявил полковник и вдруг до него дошел полный смысл сказанного Шотой. — Погоди-ка. А каким образом Юрий узнал, что его стихи — в секретном файле Лопатина?

— Самым обычным, — Руставели пожал плечами. — Он их прочел.

— Это невозможно. — Положа руку на сердце, Толмасов и сам неоднократно пытался открыть пресловутый секретный файл, но всякий раз у него ничего не выходило. Если уж руководителя экспедиции не ознакомили со словами-ключами для проникновения в личный файл гэбэшника, то откуда их мог знать корабельный химик? — Разве что…

Руставели поймал взгляд полковника и кивнул.

— Именно. Но прошу отметить, что Я вам ЭТОГО не говорил.

— Конечно же нет, Шота Михайлович. Но Юрий! Кто бы мог подумать?

— Не пойму, чего не говорил Шота? — спросил Брюсов. — Что кто-то мог бы подумать о Ворошилове? — В голосе лингвиста прозвучало такое замешательство, будто Толмасов и биолог только что говорили на языке, скажем, индейцев-навахо.

— Пустяки, Валерий Александрович. Ничего особенного, — мягко сказал Толмасов. Иногда сталкиваешься с людьми настолько простодушными, что открывать им глаза на происходящие вокруг гнусности само по себе весьма гнусно.