Чтение онлайн

– А вы куда?

Чэй махнул рукой на дорогу.

– На север, – сказал он.

– Отлично. Вот и мы туда же. На север.

– Отлично, – сказал Чэй.

Да уж, подумал Генри. Отлично.

– Мы думали, одолеем миль этак сто и найдем какой-нибудь кемпинг. Но если вы все равно на север едете и если вы не против, то, может, нам проехать с вами сколько получится? Допустим, до Миллинокета в Мэне.

Чэй кивнул.

– Может, остановишься и выпустишь нас? – спросил Генри.

Ошеломленное молчание Санборна. Покряхтыванье старого помятого пикапа, упорно катящего вперед на старых потертых шинах. Радостный лай Чернухи, по-прежнему преисполненной благодарности к отзывчивому шоферу.

– Генри, – медленно сказал Санборн, – а может, ты заткнешься?

– Санборн, – сказал Генри, – а может, заткнешься ты? Поверь мне, нам нечего делать в этом пикапе. Потому что у нашего водителя нет прав. – Он наклонился вперед. – Что, не так? А почему у тебя нет прав? Потому что их отобрали. А отобрали их потому, что ты наехал на моего брата и убил его.

Чернуха позади не умолкала. Санборн растерянно перевел дух.

– Санборн, ты не знаком с Чэй Чуаном? А я с ним познакомился в суде. Ну, не то чтобы познакомился, но мы оба там были. Только он – в наручниках. Чэй, это мой друг Санборн. Он отправился со мной в поход, потому что мой брат Франклин, с которым я собирался пойти, умер.

Снова молчание.

– Если не считать твоей семьи, – наконец сказал Чэй, – я больше всех жалею о том, что случилось.

– Пошел к черту, – сказал Генри. – Ты не знаешь, каково это – потерять такого брата.

Чэй смотрел на дорогу.

– У него впереди была вся жизнь. Ему было только восемнадцать. Вся жизнь! А он умер – из-за тебя. Я сам его закапывал. Ты бы слышал ночью мою мать. Ты… слышал бы ты ее. Ты представить себе не можешь, как она плакала.

Чэй не сводил глаз с дороги. Она была пуста, и свет фар разгонял густеющие сумерки. Звезды на небе еще не появились. Луна тоже.

– Твоя мать плакала так, как будто обнимала твоего брата, а он умирал, весь в крови, и она ничего не могла поделать, – почти шепотом сказал Чэй. – Так, как будто она хочет только одного: умереть раньше, чем случится что-нибудь еще, потому что жизнь потеряла для нее смысл. – Чэй провел рукой по глазам и дальше, по волосам.

– Из-за тебя, – сказал Генри.

Чэй кивнул.

Они ехали и ехали. Генри показалось, что в его жизни вдруг наступила глубокая пауза. Снаружи была только вечерняя серость. Внутри – только тишина, такая же серая. Даже Чернуха, и та затихла.

– Откуда ты знаешь? – спросил Генри.

Чэй ничего не ответил. Он смотрел прямо вперед. И снова провел рукой по глазам.

Они ехали дальше. Проехали маленький городок с кинотеатром. Скоро люди выйдут оттуда и отправятся в кафе-мороженое. Будут обсуждать фильм. Говорить о том, понравился он им или нет. О том, подходящая ли в нем музыка. О том, что местами он, пожалуй, слегка скучноват. Будут жалеть, что в их молочном коктейле маловато карамельного сиропа.

Генри чувствовал, как его затягивает в воронку усталости – такую темную, такую глубокую, что бессмысленно даже пробовать из нее выбраться.

– Сейчас будет поворот на Девяносто пятую автостраду, – сказал Чэй. – Она ведет в Мэн. Если хотите выйти, я остановлю.

Генри промолчал. Он закрыл глаза.

Они свернули и выехали на шоссе, о котором говорил Чэй. Шум двигателя и шорох шин стали ровнее.

Чернуха скреблась в заднее окошко, а когда Генри повернулся и открыл его, ткнулась носом ему в ладонь. Он погладил ее по морде. Она лизнула ему руку; затем, довольная, плюхнулась на дно кузова так естественно и привычно, словно укладывалась в нем уже много-много раз.

– Куда ты едешь? – спросил Генри.

Чэй перестроился на другую полосу, без всякой видимой причины.

– На север, – ответил он.

– Просто на север?

Чэй кивнул. И опять перестроился на другую полосу – без всякой видимой причины.

– Ты понимаешь, что ты сделал с нашей жизнью?

– А почему я, по-твоему, еду на север?

– Тебе же запретили водить.

Чэй пожал плечами.

– Что ты скажешь, если тебя остановят?

Чэй повернулся и впервые посмотрел Генри прямо в глаза.

– Думаешь, это самая большая из моих неприятностей? – спросил он.

– Я думаю, самая большая из твоих неприятностей в том, что ты убил моего брата.

– Ты это уже говорил, – сказал Чэй.

– Да, говорил. И еще скажу. А ты будешь слушать.

Чэй покачал головой. Его рука снова прошлась по волосам.

– Ты все время говоришь мне то, что я и так знаю, – сказал он. – От родителей я это выслушивал. А от тебя…

– А от меня что?

Чэй промолчал.

– Так ты хочешь, чтобы я сказал тебе то, чего ты не знаешь?

Чэй рассмеялся – так горько, что Генри даже опешил.

– Да, – ответил он, – скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

– Франклин был… – Но Генри не закончил. Он до сих пор томился в воронке усталости, а то, что он мог бы сказать, находилось еще ниже его самого.

Генри откинулся на подголовник.

Они ехали дальше. В сгустившейся тьме. По-прежнему в молчании. Под ритмичный шум изношенного мотора и истертых колес. Чернуха спала в кузове. И Санборн тоже дрых – предатель! – храпя громче мотора. Генри посмотрел в окно. Ночь все сгладила. Каждую милю или около того за обочиной вспыхивали огоньки, но в почти полном мраке не верилось, что за этими крохами видимого мира существует что-то другое – хотя Генри знал, что там должно что-то быть.

Он снова повернулся к Чэю.

– Откуда ты знаешь, как плакала моя мать?

Рука опять прошлась по волосам.

– В Камбодже мы три года провели в лагере беженцев.

– И что? – спросил Генри.

Чэй перевел взгляд на него, потом обратно на дорогу.

– Когда наши отцы были в поле, в лагерь пришли красные кхмеры. Они стали отбирать к себе в отряд мальчиков старше двенадцати. Моего старшего брата тоже взяли, потому что он выглядел большим. Но ему было всего десять. Мать старалась им объяснить. Умоляла их, но они не слушали. А когда им надоело, что она не отстает, один солдат застрелил мою сестру. Мать побежала к ней. А солдаты утащили брата. Он кричал, звал ее.