Чтение онлайн

Я хотел незаметно уйти и оставить его одного, но он заметив это, вскочил и захлопнул дверь кухни, загородив ее своей широкой спиной.

— Нет, ты постой! Ты скажи, зачем мы живем? Дурацкий вопрос, я знаю, но ты скажи? Ты трахаешься с кем попало, даешь взятки за свой тухлый маргарин, одеваешься в дорогие пиджачки и таскаешь этот телефон с антеннкой… Я днем сижу в суде, делю имущество, ни с кем не сплю, хотя и мог бы, надираюсь каждый вечер и все равно трезвый. Допустим, так будет пять, ну еще десять лет, а потом? Что нам пить, кого трахать?

С Шебутько всегда так. Трезвый он деятелен и редко задумывается о морали, напившись же, начинает решать глобальные вопросы бытия, причем почти всегда одни.

Я терпеливо дожидался, пока он закончит и вновь вернется за стол, чтобы пойти спать, но сегодня он был особенно взбудоражен и не хотел оставаться один, нуждаясь в слушателе для своих излияний.

— Нет ты постой! — крикнул он, хватая меня за ворот и притягивая к себе. У тебя такая рожа, словно тебе меня жаль, а ты сам счастливый сукин сын!.. Вот поговорим о счастье. Ты думаешь, что счастье в том, что есть, а я думаю, счастье в том, чего нет… Понял, нет? Объясняю проще. У тебя вот что-то есть, не знаю что, наверное, очередная баба, и ты этим счастлив. Но потом баба исчезает и снова у тебя все плохо. А ты будь счастлив тогда, когда никаких поводов для счастья нет и все вокруг паршиво, и тогда это будет настоящее стабильное счастье.

— Ну так чего тебе надо? — сказал я с досадой. — Если у тебя все паршиво, так и будь счастлив по своей же теории.

— Не нравится моя теория, так скажи свою! — потребовал Шебутько.

У меня своей теории не было, но, чтобы отвязаться, я сказал:

— Думаю, секрет счастья прост. Если люди начнут делать друг для друга хорошее, выручать друг друга, приходить на помощь во всех ситуациях, тогда жить станет намного приятнее.

Шебутько неприятно расхохотался:

— Хреновая теория! Хочешь я тебе скажу, как будет на практике? Допустим, ты сделаешь какому-нибудь Сидорову хорошее, а он тебе фиг. Ты снова сделаешь ему хорошее, а он тебе снова фиг. Ты, закусив губу, в третий раз сделаешь ему хорошее, и еще получишь еще один фиг. Ты захочешь уйти, а этот Сидоров, или эта Сидорова, неважно, схватит тебя за шиворот и станет трясти, требуя все больше и больше хорошего и расплачиваясь теми же фигами. Тогда ты как заедешь ему или ей в зубы…

— Стоп-стоп! — сказал я. — А нельзя найти кого-то другого для твоей благотворительности? Мало ли в мире людей?

— В том-то и дело, что мало! Весь мир состоит из таких Сидоровых!.. Да, что о них говорить! Пойдем! — Шебутько, в котором вдруг пробудилась бешеная энергия, схватил меня за рукав и потащил в коридор.

— Куда пойдем? — не понял я, безуспешно пытаясь вырваться.

— Как куда? Ты что меня не знаешь? Закатимся в кабак! — потребовал он, срывая с вешалки свою куртку.

Заметив, что я не хочу, он взревел как медведь и сгреб меня в охапку.

— Бросить меня одного хочешь?.. Ну уж нет, ты пойдешь! Не бросишь же ты меня? А если не пойдешь, тогда я пойду один, разобью кому-нибудь морду и попаду в обезьянник. Тебе же утром придется меня вытаскивать! Помнишь, как было тогда?

— Ладно, черт с тобой, пойдем! — сказал я, отталкивая его.

Я знал, что Шебутько не шутит. В прошлом году он ударил головой в лицо пытавшегося задержать его за буйство капитана милиции, и мне пришлось выкупать его за очень большие деньги. Хорошо еще, что капитан оказался малым сговорчивым, хотя и оценил свою разбитую рябую физиономию дороже любой фотомодели.

Не помню, где мы шатались в ту ночь, сколько и что пили. Помню только какого-то напуганного мужика в красном пиджаке, у которого Шебутько отрывал одна за другой пуговицы, и руки какой-то женщины, обнимавшей меня за шею. Потом наступил полный провал, и в себя я пришел только во втором часу дня. Я валялся на диване в квартире Шебутько, а сам он ходил по комнате и что-то насвистывал, уже вполне бодрый.

Я привстал и сунул руку в нагрудный карман. Разумеется, он был пуст и даже вывернут, и я порадовался, что, отправляясь ночью с Шебутько, взял с собой только триста долларов.

— Вчера за все платил я. Это, небось, у тебя все украла эта стерва. Карина или Ирина, как там ее…

— Какая Карина? Такая рыжая? — спросил я, смутно что-то вспоминая.

— А это уж тебе лучше знать. Не я притащил ее сюда, — сказал Шебутько, кивая на смятое белье на диване.

Я выругался, взглянул на часы и поплелся в ванную. Из зеркала на меня взглянула такая вспухшая, безобразная рожа, что мне захотелось его разбить. Я залез в душ и долго стоял под ледяной струей, пока мысли не прояснились и тошнота не отступила.

Тогда я вышел из ванной и быстро оделся, листая блокнот с сегодняшними делами. Они были все те же. Вечером в порт прибывал плавающий морозильник из Швеции и нужно было, чтобы они без заминки были погружены ночью в рефрижераторы и отправлены в Москву.

Встреча с заместителем начальника таможни была назначена у меня на час дня, а это значило, что я уже минимум на полтора часа опоздал. На улице я поймал такси и помчался в порт.

Улыбнувшись узнавшей меня секретарше и миновав очередь, я прошел в кабинет. Обставлен он был паршиво. Два шкафа с папками, серый стол из ДСП, расшатанные стулья и облупленная лампа с загнутым хоботком символизировали, должно быть, порядочность, скромность и государственный ум сидевшего в нем чиновника. Но я примерно представлявший себе, сколько денег каждый день остается в этом кабинете, готов был поручиться, что и стулья, и шкафы, и батареи давно могли быть из золота самой высокой пробы.

Особенно не напрягая воображение, назову моего таможенника Петром Иванычем. Разумеется, имя это вымышленное. Он и сейчас еще работает где-то в этих структурах, хотя и пересел, возможно, с кресла на кресло. Итак, Петр Иваныч, одетый в штатское, плотно сидел на стуле у компьютера и с явным напряжением тыкал пальцами в клавиатуру.

Когда я вошел, он повернул свое квадратное, с кабаньими брылями лицо, с челкой, начесанной на лысеватый лоб, и уставился на меня без определенного выражения.

— Я уже тебя не ждал. Тебе было назначено на час, — сказал он.

Говорил Петр Иваныч всегда очень медленно, так по-рачьи выкатывая глаза и с таким видимым затруднением складывая слова, что первое время я не мог понять, как такой явный идиот так высоко поднялся по служебной лестнице.

Только позднее я понял, что несмотря на медлительность у него мертвая бульдожья хватка, цепкая злопамятность и довольно изворотливый, хотя и неглубокий ум.

— Простите, никак не мог раньше. Задержали в санитарной инспекции, сказал я.