Антихриста
Шрифт:
– Правда?
И надо же было мне тут же все испортить:
– Мои родители не против, – сказала я.
Христа прыснула. А я сморозила еще одну глупость – спросила:
– Ты придешь?
Все вывернулось наизнанку. Я уже не предлагала Христе услугу, а упрашивала ее.
– Так и быть, приду, – ответила она так, как будто соглашалась, только чтобы сделать мне приятное.
Но все равно я обрадовалась и с нетерпением стала ждать понедельника.
Я в семье единственный ребенок, с друзьями мне не везло, так что гостей у меня никогда не бывало, и уж тем более никогда никто не спал в моей комнате. Одна мысль о таком чуде наполняла меня восторгом.
Настал понедельник. Христа держалась так же, как обычно. Но я с замиранием сердца заметила, что она пришла с рюкзачком – захватила свои вещи.
Занятия в тот день кончились в четыре часа. А потом я целую вечность прождала у дверей аудитории, пока Христа попрощается со своими многочисленными приятелями. Наконец она не спеша подошла ко мне, но заговорила – с вынужденной любезностью, словно оказывая мне великую милость, – только тогда, когда другие студенты уже не могли нас видеть.
Сердце неистово колотилось у меня в груди, когда я открывала дверь в квартиру. Христа вошла, осмотрелась и присвистнула:
– Ничего!
Я почувствовала дурацкую гордость.
– А где твои родители? – спросила она.
– На работе.
– Они у тебя кто?
– Учителя в коллеже. Папа преподает греческий и латынь, мама – биологию.
– А-а, ясно!
Я хотела спросить, что именно ей ясно, но не решилась.
Дома у нас не слишком роскошно, но красиво и приятно.
– Покажи мне свою комнату!
Ужасно волнуясь, я провела ее в свою берлогу. Ничего интересного в ней не было.
– Так себе комнатка, – Христа презрительно скривилась.
– Тут очень уютно, вот посмотришь, – как бы оправдываясь, сказала я.
Она улеглась на мою кровать, предоставив мне раскладушку. Конечно, я и так собиралась уступить кровать ей, но предпочла бы, чтобы предложение исходило от меня. Однако я постаралась отбросить эти мелочные мысли.
– Ты всегда здесь спала?
– Да. Я тут живу с рождения.
– А братья и сестры у тебя есть?
– Нет. А у тебя?
– У меня два брата и две сестры. Я самая младшая. Покажи мне свой гардероб.
– Что-что?
– Открой шкаф!
Сбитая с толку, я повиновалась. Христа соскочила с кровати и подошла к платяному шкафу.
Осмотрев все, что там висело, она сказала:
– У тебя тут только одна приличная вещица.
Она вытащила мой единственный красивый наряд – облегающее китайское платье – и быстро стянула с себя майку, джинсы и туфли. Я смотрела на нее, онемев от изумления.
– Платьице в обтяжку, – сказала Христа, присмотревшись. – Сниму, пожалуй, и трусики.
Миг – и она очутилась передо мной в чем мать родила. Надела платье и посмотрелась в большое зеркало. Ей очень шло. Налюбовавшись на себя, она сказала:
– Интересно, как оно сидит на тебе.
Этого-то я и боялась. Она сняла платье и бросила его мне:
– Надень!
Я пришибленно молчала, но не шевелилась.
– Надень, говорю!
И снова я не выжала из себя ни звука.
Христа весело прищурилась, будто до нее дошло наконец, в чем дело.
– Тебе неудобно, что я голая?
Я отрицательно мотнула головой.
– Тогда почему ты сама не раздеваешься? Давай!
Я снова помотала головой.
– Давай-давай! Так надо!
Кому надо?
– Что за дурь?! Раздевайся!
– Нет.
Это «нет» стоило мне большого труда.
– Я-то разделась!
– Я не обязана делать, как ты.
– «Не обязана делать, как ты!» – передразнила она противным голосом.
Я что, так разговариваю?
– Ну, Бланш! Мы же обе девчонки!
Тишина.
– Смотри, я голая – и ничего! Мне плевать!
– Это твои проблемы.
– Проблемы у тебя, а не у меня! Ты зануда!
Она засмеялась и изо всех сил пихнула меня. Я полетела на раскладушку и сжалась в комок. Христа стащила с меня кроссовки, проворно расстегнула на мне джинсы, потянула их вниз, прихватив и трусы. К счастью, на мне была длинная, почти до колен, майка.
Я заорала.
Она остановилась и удивленно уставилась на меня:
– Ты что, ненормальная?
Меня трясло.
– Не трогай меня!
– Ладно. Тогда раздевайся сама.
– Не могу.
– Тогда я тебе помогу! – пригрозила она.
– Зачем ты меня мучаешь?
– Дуреха! Никто тебя не мучает! Подумаешь, перед девчонкой?
– Зачем тебе надо, чтобы я разделась?
Ответ был самый неожиданный:
– Чтобы мы были в равном положении!
Как будто я могла с ней равняться! Я не нашлась что возразить, и она торжествующе изрекла:
– Видишь, значит, ты должна!
Я поняла, что мне не отвертеться, и сдалась. Взялась за низ майки, но поднять ее у меня никак не получалось.
– Нет, не могу.
– Ну я подожду, – сказала Христа, насмешливо глядя на меня.
Мне было шестнадцать лет. У меня не было ничего: ни материального, ни духовного богатства. Ни любви, ни дружбы, ни опыта. Не было интересных идей, а была ли душа, я сильно сомневалась. Единственное, что мне принадлежало, это мое тело.
В шесть лет раздеться ничего не стоит. В двадцать шесть – это давно привычное дело.
В шестнадцать же – страшное насилие.
«Зачем тебе это надо, Христа? Знаешь, что это для меня значит? А если б знала, то стала бы заставлять? Или потому и заставляешь, что знаешь?
И почему я тебя слушаюсь?»
За шестнадцать лет в моем теле накопился груз одиночества, ненависти к себе, невыговоренных страхов, неудовлетворенных желаний, напрасных страданий, подавленной злости и неистраченной энергии.
Бывает красота силы, красота грации и красота гармонии. В некоторых телах удачно сочетаются все три ее вида. В моем же не было ни на грош ни одного. Оно было ущербно от природы, напрочь лишено и силы, и грации, и гармонии. Похоже на голодный вопль.