Чтение онлайн

Совсем ненормальный стал. Совесть какая-то появилась. Раньше не было, а теперь точит, как червяк. Наверно, потому, что мою фамилию печатными буквами написали.

Вот что наделал председатель сельсовета своей заметкой.

Катилось красное лето. Всё выше поднималось солнце, описывая по небосводу дугу в три четверти горизонта. Но однажды невидимые небесные кузнецы приковали концы солнечной дуги: с одного конца к старой берёзе над Митиным омутом, с другого — к разбитой молнией сосне в лесу за Игнатовкой, и солнце три дня ходило на привязи. Потом жаром своим растопило заклёпки и двинулось назад — день сократился на воробьиный шаг.

Выколосилась и зацвела рожь, на полянах созрела земляника. При виде рубиновых капелек в сочной зелёной траве Женя не выдерживал искушения, спрыгивал с телеги и, рискуя опоздать к утренней дойке коров, ползал по росистым косогорам.

В один из последних июньских дней его позвали в контору молокозавода и велели расписаться в получении зарплаты. Он получил шестьдесят семь рублей сорок две копейки. Первые трудовые деньги! Женя не знал, куда их положить. Сначала сунул в карман штанов, но побоялся, что на каком-нибудь ухабе выскользнут, и переложил за рубаху. За рубахой тоже было не надёжно, и он ничего больше не придумал, как опустить деньги в пустой бидон, на котором сидел.

Дома всё до копейки отдал матери, сказав при этом как можно равнодушнее:

— Получку получил. Прибери куда-нибудь.

Мать улыбнулась и сказала:

— Не бедно живём, распорядись сам. Купи себе чего-нибудь.

— Ну чего я куплю? Всё есть. Может, отцу табаку, смалит по пачке в день?

— Можно и табаку, — опять улыбнулась мать. — А себе музыку какую-нибудь, теперь модно. Вон дачники, повесят через плечо и наслаждаются.

— Во, сказанула! Буду на ерунду тратиться! Кабы фотоаппарат, он для дела нужен.

— Ну что ж, купи аппарат.

После обеда Женя пригласил Башкина, и они покатили на велосипеде в районный центр за восемь километров. Обошли все магазины, наелись вдоволь мороженого, по бутылке лимонаду выдули и опять пошли по магазинам, всё не решаясь тратиться по-серьёзному. Жалко было денег. Вот лежат они в кармане, зашпиленные булавкой, увесистой такой пачкой лежат, и приятно чувствовать, как оттягивают карман. Всё в твоей власти. Хочешь в кино иди и смотри хоть десять сеансов подряд, хочешь котлеты в столовке закажи, официантка принесёт и скажет: «Пожалуйста, молодые люди», а хочешь — стой у прилавка, вели показать то одно, то другое, и тебе будут показывать, объяснять, что вещь надёжная, очень нужная, покупают нарасхват… Словом, ты хозяин положения, твоё желание — закон, ты — вполне самостоятельный человек. А как только потратишься, как опустеет карман, так и всесильность твоя куда-то исчезнет, словно позабудешь вдруг волшебное заклинание.

Жене не хотелось расставаться с чувством всесильной уверенности, но… покупать всё-таки надо было. На то и деньги. В культмаге они выбрали фотоаппарат «Смену», прикупили ещё плёнки, кассет, бумаги, ещё бачок и красный фонарь. На увеличитель пока не стали тратиться, решили, что можно пользоваться школьным. Потом Женя купил пять пачек трубочного табаку отцу и флакон дорогих духов матери. Себе на дорогу набили карманы пряниками, конфетами, мармеладом. Через каждый километр они присаживались где-нибудь на бугорке и опустошали кульки, пока не наелись до тошноты.

— Фотоаппарат ты здорово придумал, — говорил приятелю Башкин. — Можно потравщиков снимать на карточки. Карточка — это документ, не отвертится, в случае чего.

— Потравщики само собой, — отвечал Женя. — Я хочу Телегина снять и всю его бригаду. Когда трактор нам будут вручать, все портреты в школе повешу.

— Я тоже заработаю на аппарат, — сказал Толя. — Как начнут хлеб убирать, пойду на ток зерно лопатить. Хорошо можно заработать.

— Ага! Меня упрекал деньгами, а сам? — засмеялся довольный Женя. — У самого тоже загорелось.

— Ничего не загорелось. Просто, когда хлеб убирают, людей не хватает.

Женя пощадил самолюбие друга, смеяться не стал и сказал:

— Я, пожалуй, тоже помогу. Патрулю делать нечего будет. Но до уборки было далеко, хлеба только зацветали, и они нуждались в особенно бдительной охране: из городов валом повалили туристы и отдыхающие, грибники и рыболовы, пешие и на колёсах. А на полях сторожей нет…

Утром я, как всегда, отправился собирать молоко. Ехал мимо Башкиных, постучал кнутовищем в окно:

— Пробуждайся, «врива», хватит дрыхнуть!

Ни звука. Спит мой заместитель как пеньку продавши.

Мост через Шешму переехал, остановился на пшеницу поглазеть. Вымахала пшеничка, зацвела, наверно, раздобыл-таки Телегин аммиачки. Отрадно!

Наперерез мне выкатился «Беларусь» с косилкой-измельчителем на прицепе. На ухабах косилка кланялась длинным хоботом, как слон в цирке. Дядя Юра поехал косить клевер на силос. Я помахал рукой, он — тоже. Приятно рабочим людям встретиться спозаранок!

Только поднялся на пригорок — ба, принцесса стоит! Платье голубое, пилотка алая, сапожки чёрные, блестящие. Кто ж такая?

— Садись, барышня, прокачу. Пятачок с версты беру.

Обернулась — глазам не верю: Ведёркина! И эту заботы чуть свет подняли.

— Ты чего тут делаешь?

— По грибы ходила и поля глядела.

Правда: у ног корзина стоит, мокрым папоротником прикрыта.

— Покажи, чего нашла.

— Одни подберёзовики. Белых ещё нет.

У Таньки на бровях капельки росы блестят, к пилотке паутинка прицепилась, тоже блестит, как ниточка серебряная. Ей-богу, принцесса из лесу вышла.

— Садись, подвезу. А хочешь, поедем молоко собирать.

Я принял корзину и заглянул под листья. Поверх грибов лежала тетрадка.

— Записываешь, кто потраву сделал?

— Подай руку. Не влезть.

— Извиняюсь, сударыня. Карета неисправна, пришлось телегу заложить.

— Болтаешь, что на ум придёт.

Мне стало совсем весело. Расстелил на бидонах фуфайку, мы уселись и покатили. Я коня подстёгиваю, Танька головой по сторонам вертит.

— Как интересно, Жень! Далеко-далеко видать. Ты не смейся, я ни разу на телеге не ездила. На машине ездила, а на телеге не ездила. Из машины только бурьян по канавам видать.